Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

белый слет

(no subject)

Если тебе не нравится, как я излагаю, купи себе у Бога копирайт на русский язык.© Борис Гребенщиков
белый слет

черновик №N

Знаю я, как это было, знаю, вижу, погляжу,
На вчерашние могилы скорбным воем повизжу,
Скрою лоб чужим платочком, возложу на гроб цветы,
Промолю до крайней точки, до рассветов до святых.

Ах как боженька шептал нам, жил мол жил а вот помрёшь,
Что имел, грехи и тайны так спровадишь ни за грош
Хоть супружеские узы, хоть торжественный мотив
заголённым мёртвым пузом не успеешь, не простишь.

я крестилась и взлетало на покровском вороньё
Будто льётся в снеге талом тело бедное моё
Будто угольные черти нам качают головой,
Будто так легко нам в смерти, как ни разу до того.

Разлюли моя малина встану рано поутру,
Тени вечером так длинны не замечу как умру
И пойду гулять по небу вся в платочке и серьгах
Ничего на свете нету лучше золота в снегах,

Поцелуй меня, мой ангел, ты хранитель или кто
Нету правды ни в ногах, ни в этой выси золотой
Я согрелась на поминках, очутилась в небесах,
В удивительных ботинках и в жемчужных поясах.

Веселись, братва, гуляем, бог сегодня выходной,
Накрывай скорей поляну, что там стоит - всё за мной,
Я ни разу не видала, чтобы вдоволь от души,
Без презренного металла все на свете хороши.

Кто там умер, умер-шмумер, чёрт бы с ним и будь здоров,
Приходи ко мне покурим за здоровье докторов,
Пусть сидят они на грани, нерве, горести, игле,
Пусть несутся на буране, на машине, на метле

А кого мы провожаем никому не говори,
Лучше сядь и вместе жахнем, лучше рядом покури
Как зовут его - не знаю, кто по должности - никто,
Жил и жил, а после замер, и теперь не занятой.

Мы стоим перед вратами, криком разбудив Петра,
Выходи давай, мы сами ждём тут с самого утра.
Он выходит, голый, толстый, ключ привязан на груди.
Надоели, хватит тостов, кто тут умер - заходи.

Ключ холодный отблеск ловит, жажды неба не тая.
Ну давай, одним лишь словом. Кто тут умер? Вроде я.
Ворон чёрный в небе шарит, проседь инея чиста.

И шумит вокруг большая неземная пустота.
белый слет

в сторону

Видишь зарево в небе - почти в пятьдесят карат?
Это искра надежды, все впереди, поверь!

Ой-вей, все это проходили, скажет мой брат,
Проходили, скажет сестра, но азохенвей.


Как вы можете говорить о чем-то ином,
Чем о теплой крови, сочащейся под чулки,
Чем о том, как долдонит взбесившийся метроном,
У тебя есть сила, брат, и тебе с руки.

Ну, какое с руки, ты мне возразишь, мой брат,
Когда так тепло стекает из-под погон,
Но какое же это с руки возразит мой враг
Посмотри, это в сторону счастья идет вагон,

Эти тонкие руки машут из-под колес
Это к счастью, к счастью, как в пену взбитый бокал,
Этот скользкий секрет идущих к счастью желез,
Не привык, мой брат? Да ты и не привыкал.

Что ты можешь увидеть? Ответишь - что можешь ты?
Что ты можешь увидеть, если уж ты сестра?
Ничего - скажу. Пламенеющие кусты,
И навряд ли спичку сжигающего костра.

От пылающих слез в больницах не хватит мест,
От недрогнувших рук не дрогнет ничья рука,
Что ты можешь поправить нынче - ты скажешь мне,
Ничего не смогу, да я и не привыкал.

Сколько стоит теперь молитва? Да полгроша,
Сколько стоит свечка у церкви? Не счесть монет,
Сколько стоят те безнадежные антраша,
Что к подножью приносит ветер. Что стоят? Нет,

Я с утра соберу свой завтрак, полью нарцисс,
Я нормальный винтик в мире моем, мой брат,
Но уж если кто-то идет по цепи абсцисс,
Кто-то должен принять беспомощность ординат.

Я сижу в тепле. Все, что может мне угрожать -
Неоплаченный счет, неотвеченное письмо,
Ничего из того, что заставит руку разжать,
Перед богом - из анекдота - сегодня смог.

Ничего не будет. Прикормленный котофей
Облизал чулок и отправился вновь в кровать.
Это тридцать пятый размер, это обувь фей,
Фей во все сезоны не принято убивать.

Брат, сестра, золовка, шурин и деверь, зять,
Посмотри, у дерева сто степеней родства,
Ни одна не скажет, что этого нужно взять,
Но о каждом будет плакать его листва.

Что ты видишь там, через реку? Ну, я закат,
Что ты видишь там, через реку? Сейчас восход,
Завяжи на платке два маленьких узелка
Распусти, когда погонят рассветный скот.

Но до этого - все увидят печальный след,
Проходящий по полю, идущий за перекат,
Расскажи мне, почему я вижу рассвет?
Расскажи мне, почему ты видишь закат?


На работу выходишь - вокруг пестрят очажки,
Неподстриженная челка, и я иду.
Нет страшнее, чем кровь, убегающая под чулки,
Нет страшнее стрелки в колготках - всем на виду.
из калмыкии

львиный реквием

Самый главный банальный итог: уходи, уходя
Покидай этот гибельный прииск, чумные бараки.
В каждом облаке спрятано двадцать стаканов дождя:
Ярко-синий поток и колючий ожог минералки.

________________

В каждом облаке спрятано.
Стоп.
Послушай.
Это не нам.
Ты когда-нибудь в принципе знал что-нибудь про облако?
Облако - это пар,
Поднимающийся от окна,
Это мятая вязь прицела,
Ошибка
облика.

Кромсает облако
Маленький альпинист.
Раздирает облако
Девочка в горной местности.
Ненавидит автопилот, загребая вниз,
Обнимает пьяница, вверх бредущий по лестнице.

Это облако, ты, ты, городская шваль,
Никогда не видавший облака, ты рисуешь
Горизонт - как грубую нить, как изнанку шва,
Как ночную мечту столичного рукосуя.

Эти пухлые щеки Зефира
Амура
Ра,
Что ты пишешь о нем, ты, сорвавший медаль Стаханов?
Ты, кто знает о нем лишь только, что в нем -
ура -
Помещается минимум двадцать полных стаканов.

_____________________________

И фонтан голубой голубиную роспись вершит,
Нержавеющий кран, перемазанный пеной и пастой,
Запотевший лотошник пломбир между вафель крушит,
И гудит колольня у ног - это, кажется, Пасха.

________________

Ты! Ты! Знаешь этот пломбир?
Сливочный вкус на язык,
Лимонный - в изнанку,
Это Федоров и Беллинсгаузен,
Аляска и Мозамбик,
Это - так, как под одеялом читать Незнайку.

Это - Пасха? О чем ты бредишь, помилуй, Бог,
Это звон кандалов, это дудочка крысолова,
Это треск тошнотворный об стенку стучащих лбов.
Это слово любовь - тоже,
в целом,
плохое слово.

Ты, ты, ты, что ты знаешь
Про слово
снег?
Восьмиперых птиц в тетрадке своей малюя?
Те, кто любят меня за мной - говоришь ты мне,
Те, кто любят меня, останьтесь целы - молю я.

_____________________

То, что нас заберет, разведет в себе, соединит -
Это двадцать стаканов воды - европейской - из крана,
Это малая рана в бинте с подогревом саднит,
То есть - скажем по-гамбургски - истинно малая рана.

__________________________

Ты говоришь, Маркс,
добавочная
стоимость.
ты говоришь. Слова - облака и вата.
Ты говоришь: они виноваты, стоило,
А для меня
нет
таких
виноватых.

Ты говоришь - я знаю, как будет лучше,
И ветер облако речи твоей
колышет.
И странно, что у тебя
такие же уши
Как у всех людей,
Которые это слышат.

И такие же ноги и руки - да, пятипалые,
И что под одеждой мы все невозможно голые,
И что ты говоришь - я иду, а теперь упала я,
Потому что тело бывает слабее голоса.
___________

Но когда ты придешь ко мне, может быть, сед и горбат,
Или я к тебе - злой, хрящеватой, хромающей немочью,
Над тобой, надо мной перекрестится старый Арбат
И Крещатик склонится над солью, над ветром, над неучем,

И когда уж не будет ни глаз, ни волос, ни ушей,
Ни долгов, что возможно простить, ни кредитов, что взяли мы,
Горизонт грубой ниткой и швом наизнанку зашей,
Потому что уж лучше зашить, чем оставить раззявленным,

Это малая мера, обычный экранный исход,
Где кровавое облако алым поднимется парусом,
И уже не хватает запала, чтоб просто из-под
Одеяла сразиться Незнайкой и Дедушкой Палтусом.

__________

А ты, ты, ты говоришь, что фонтан - вода
И что облако - вода
И что дождь - вода.
Я согласилась - да, я сказала, да,
Может быть, мы расстаемся не навсегда.
Когда-нибудь расстаемся не навсегда.

_____

Девочка горной местности, разбирая рукопись
Про мальчика в треугольной шапке,
Погибшего на луне,
Капнет сухой слезой, попросит у друга пить,
И пока он шаркает,
Подумает обо мне.

Как взбираясь в небо, в его золотую высь,
Огибая все, что ему на макушку валится,
Кромсает облако маленький альпинист,
И двадцать стаканов воды
Про
ли
ваются.
из калмыкии

крокодил

Он так приходил - раздавался звонок.
В прихожей, почти что не чувствуя ног,
Стояли мучительно молча.
Ни разу заранее не говоря,
В начале июля, в конце сентября,
Чуть дождь мостовые намочит.

Он так оставался - почти навсегда,
Сердито на кухне кипела вода,
И в масле шипели пельмени.
В стиральной машине - круженье носков,
А мы обсуждали сезон отпусков,
И то, что дожди к перемене

Времен. Ну, хотя б, к переводу часов ,
И тек по столу парафиновый сок,
Ломаясь и хрустко, и хлёстко.
И свечи чадили, и реки текли
Монахи по городу весело шли
И медлили на перекрестках.

Он так уходил - он смотрел на часы
И брови - две тёмных прямых полосы -
Сходились и вновь расходились.
Потом обувался и долго еще
Завязывал шарф, укрывался плащом,
Как кожей сухой крокодильей.

И в масле шипела проклятая суть
Того, что не нас на носилках несут,
Но вещи, привыкшие к носке,
Потом переходят к друзьям и другим
Друзьям, из которых иные - враги,
Застрявшие на перекрестке.

Он так возвращался - и скоро уже,
Мигающий свет на шестом этаже
Сменился на новый фонарик.
И реки чадили, и свечи текли,
И нас уносили. И нас унесли.
Остались пельмени, война их

Не тронула. То есть с собой не взяла,
И он не вернулся - такие дела,
Но запах сгоревшего масла
Когда его чувствуешь, колет десну,
Как хвост крокодилий тебя захлестнул,
И давит привычная маска.

Монахи, что босы встают на весы,
На реки - две темных прямых полосы,
И словно качели, качают,
Остались стоять между этим и тем,
На страже, на том перекрестке систем,
Которые время вращают.

И темные брови сходились. Потом
Глотаешь дожди пересохшим зонтом,
Дожди, перекрестки и знаки.
Потом возвращался. Потом уходил,
И в небе летел молодой крокодил,
Зеленый и синий с изнанки.
  • Current Music
    Михаил Кочетков - Пока меня не раскусили
из калмыкии

белая смородина

Пахнет снегом, смородиной, льдом или зверобоем,
Было больно - от слова бой, или просто болью,
Или просто тем, что мы пока не добрались,
Ничего не будет нам. Или им. Добра им.

Как поймать еще такое, без слов и стона,
Нет, не глянцевой скорбью щек, не ошибкой тона,
А всего лишь самым белым бельем исподним,
Этим самым маленьким вздохом над преисподней.

_______

Collapse )
белый слет

день после конца света

Бог обгрызает яблоко, натыкается на червяка,
Брезгливо сплюнув, отбрасывает черенок.
У меня просыпается веко, потом рука
Проходит путь от лица до замерзших ног.
Огрызок, не завершив ледяной полет,
Закручивает горизонт, но тает в тепле,
Поднимается розовым солнцем, уйдя под лёд.
Так начинается день на моей земле.

Но я ведь не о себе, я о корабле,
Который сейчас стремится к большой земле,
Затерт во льдах, где кончились соль и лук,
И розовый свет сочится меж теплых рук,
На четверть со снегом, с кровью напополам,
Теперь дневниковая запись: тоска, ноябрь,
Числа не понять, но каждому по делам
И каждому по неслучившемуся. Но я.

Не о корабле. Я, в сущности, о коте
Он лижет лапы – пусти кота в огород,
Он знает все, его приоткрытый рот
Напоминает о снеге и пустоте,
Он дергал ногой во сне – это не к добру,
И пасть разевал, не проснувшись, но онемев,
Наверное, это значит, что я умру,
Но речь здесь идет, опять же не обо мне

Хотя сегодня минус, а завтра льет,
И главный свидетель, если без дураков,
Покажет суду, что я маленький самолет,
Который спасает маленький ледокол.
Который, взлетая с заснеженного шоссе
Уже подобрав шасси, боясь высоты,
Глядит, как тают в лесной тугой полосе
Брусничные кочки, малиновые кусты.

И, ноги согрев, мурлычет пушистый кот,
К холодному небу густые задрав усы,
О чем молился маленький ледокол,
О боге взлетно-посадочной полосы,
И как червяк, господних коснувшись губ,
Целует рассветом обмерзший сухой металл,
И как шасси, захлебываясь в снегу,
Поют золотое вечное Summertime.

Но речь здесь не обо мне, о другом, о том,
Кто хочет спать, запахивает халат,
Здесь речь о том, кто всегда для меня крылат,
Но не для меня он весит десятки тонн.
Собой нехорош, и мной, увы, не хорош,
Он ловит на пальцы тугую хмельную дрожь.
Болит голова, бессовестный кот с утра
Бросается под ноги, сволочь, и хочет жрать.

Вот так начинается день, мороз по траве
И тот же Бог – ищи его, не ищи,
Всё так же любит яблоки, поставщик
Всё так же привозит гнилые, который век.
У меня просыпается веко. Потом века,
Запнувшись на миг, опять продолжают бег.
Нет, я не о Боге, я, в сущности, о тебе,
Но к этой ошибке, в общем, не привыкать.
___________
У тех, кто любит любовь навсегда, на всех
Никто никогда не появится под рукой,
Но в то, что требует слез, ненавидит смех
В итоге всегда просачивается кот,
Когда я умру, пришли мне картинку: лёд,
Морошно-брусничный звон не пойми, по ком,
Смеется в небе маленький самолет
Уходит в море маленький ледокол.
  • Current Mood
    determined determined
белый слет

Александровский реквием

Заставлять себя вспоминать каждый жест и слово
Это даже страшней, чем себя вспоминать былого,
Потому что даже плачущий неглиже ты -
Это все равно сочетание слов и жестов.
Это шаг от себя к себе, но к тому, иному,
Не простившему, не свершившему, то есть снова
Проживающему, прожевывая, скривившись,
То, что все мы прошли, но - все - из чего не вышли.

Возвращаясь к тому, зачем, я пишу (зачем, ну?)
Мы встречались в метро горячей порой вечерней
Чтобы встречать новый год в компании в Подмосковье,
Чтоб потом поутру болезнью страдать морскою.
(Новый год - это тоже, кстати, - тогда случайный -
Получается жест безвыходный изначально,
Это то, что всегда годится для мемуара,
А для жизни - смотрю я из опыта - слишком мало).

Было сыро и сухо - представьте, одновременно,
Пах гвоздикой и имбирем тот стаканчик мерный,
Где мешали пропорции специй смешные те мы
Чтоб столкнуться потом рукавами над закоптелым
Трехлитровым чаном. Чтоб взглядом столкнуться, чтобы
Нам мешало расстаться это живое что-то,
Что потом - я, уже в конец залезая, знаю,
Стало, расставаясь, теми слезами, нами,

То есть мной. А с тобой я пока не хочу считаться,
Что считаться с тем, кто сам захотел расстаться,
Нет, не то чтобы захотел, но, поверь, на сей день
Понимается так, и вот даже почти не сердит.
Что добавить еще? На стенке тень каравеллы,
На промокших страницах "Снежная королева",
И, наверно, вмешались вражеские агенты,
Но листки тогда загорелись на строчках Герды.

Будто всё карнавал, пожар, мистерия масок,
Этот дымный сладкий глинтвейн, бутерброды с маслом,
И - пожалуйста, Джонни, монтаж - на Бульварном осень,
Отцветают каштаны. В Лосинке плодятся лоси.
Ты меняешь квартиру, даешь мне ключи и чаю.
На брелок их цепляю вместе с теми ключами,
Где хранятся мои. И смеюсь высоко и сипло.
(И опять некрасиво для жизни, для нас - красиво).

Я не смею продолжить, в себе убивая гордо,
Славных три этих года, мои и твои три года,
Мы не слишком известны и почту нашу не вскроют
Археологи в жажде прежних найти героев,
Но, меня откопав когда-то перед вечерей,
Кто-то встретит в безумной ухмылке застывший череп.
И записку: "Купи с утра помидоры-черри
Апельсиновый сок. Я люблю тебя". И зачем мне

Вспоминать то, что было. И глупо и некрасиво
Если бы я Бога когда-то о чем просила,
То просила бы (он же, правда, хороший парень),
Переделать мне взгляд, а потом перестроить память,
Где никто не приезжал на пятьсот-веселом,
Не срывал струну, не читал по утрам Басё мне,
Где ни разу рубля не просил предрассветный бомжик,
Где и мы ни разу не встретились, Боже, Боже,

Что и вспомнить кроме тех странных и ярких вспышек,
не похожих на то, что людям встречалось свыше,
Не похожих на то, что читано в недрах книжек,
Бог ведет меня выше по возрасту, в целом - ниже.
Говорю себе о другом, что, пожалуй, ране
Не казалось ни глупым счастьем, ни солью в ране
Просто чем-то таким, что помимо Адама с Евой
Нам читало в ночи эту Снежную Королеву,

Вот, смотри, три вокзала, Москва, пожилой карманник
Я Дубровский, пожалуйста, холоднокровней, Маня,
Только я не Маня, а ты не Дубровский вовсе,
Джонни, сделай монтаж, на Бульварном случилась осень,
Я иду, я имен наших общих последний донор,
За плевком кофейным опять захожу в Макдональдс
И глотаю за полтинник горячий привкус
Золотого времени, шеи, руки, загривка с

Парфюмерной нотой последнего расставанья.
Я верну ключи, растянусь на чужом диване,
Если я умру - а ведь это случится точно
Попрошу у Бога вспомнить нас всех до точки,
До последнего слова и жеста, чтоб было стыдно,
Было жарко и было сладко в большой пустыне,
На Хароньем пароме, верблюжьей спине, остатке,
Где мы встретимся - невлюбленные перестарки.

Я не знаю, как рассказать о тебе, но спросят.
На Бульварном каштановой дымкой ложится осень.
На троллейбусных проводах синеву качает,
Пахнет дымным глинтвейном в большом трехлитровом чане.
Снип-снап-снурре в конце концов. Пурре и базелюрре.
Перед новым годом звезд первозданный люрекс,
Млечный путь серебристый на Чистых Прудах монеткой.
Это слишком красиво для жизни, но нам вполне так.

Нам - вполне, но ведь я, в конец залезая, знаю,
Ничего не случится прекрасного после с нами,
То есть Бог (он же правда, послушай, хороший парень),
Потерял нас, когда мы вместе с тобою спали,
Я на койке, ты на полу, ладонь на ладони,
Вот залаял пес, проснувшийся в том же доме,
Вот соседи вернулись заполночь. Вот сказала
Голубая ночь молитву о Трех Вокзалах,

О рассветном бомже, монтаже, неглиже, о числах.
И о том, что будет уже, еще не случившись.
  • Current Mood
    worried worried
белый слет

о том же

А кого я из вас любила? Да всех почти.
Паровоз, позёмка, помеха, пороша, память
Палимпсест дорожной газеты сомни, прочти
Подстели ее туда, где удобней падать.
Публикация на последней из трех страниц,
Где дешевые объявленья, где плесень, сало,
Это все, что мы можем хоть сколько-то сохранить
Записать без редактуры, вот так, чтоб сами.
Напиши туда, не жалей десяти рублей,
Это то, что отдашь ты нищенке у парадной,
Это то, что ты выикнешь в мерзлом чаду колей,
Возвращаясь с дурной попойки, послушай, ладно,
Не стесняйся себя, не пиши мне потом, порви,
Чтобы я зачеркнула все то, что писал мне будто,
Я уже домой, я прошу мне остановить
Между домом и пустырем, где-то возле будки.

А кого я любила? Того, кто не умирал,
Кто имел две руки, две ноги кривоносым счастьем,
Кто имел возможность не шляться к таким мирам,
От которых пока ни единый не возвращался,
Тротуары, темень, трамваи, тюрьма, твои
Золотые шаги, неслышные между нами,
Это наш полуночный мир, его сотворил
Кривоглазый бог, которого проклинали,
Потому что не стоит думать о том, что нас
Изберут из многих, дадут нам коньки и буквы,
Ветер гонит по переходу обертку «Натс»,
Между домом и пустырем, где-то возле будки.

Выходя из автобуса, чувствую боковым,
Нет, похоже, не зреньем, но чем-то почище зренья,
Как светло вылезают почки из-под коры,
Как звенят, разрезая воздух, тугие звенья,
Как в меня летит, не чувствуя под собой,
Ни себя, ни слез, ни слов, ни собак, ни света,
Голубая комета, клаксонный больной гобой,
Я все думала, что умру – но чтоб так, что в среду?

А кого я любила? Ты думал, что я о том,
Что вся жизнь пронеслась пред пустыми насквозь глазами
Наш любимый бог улыбнулся щербатым ртом,
Завещал мне свой единственный крик тарзаний,
Шелестит газета, голос, голодный гам,
Я уже написала тебе: «Всё нормально. Села.»
Всех, кого я любила – любила по четвергам,
Чтоб иметь возможность выспаться в воскресенье.
Не жалей десяти рублей, да чего там, ста
Наши жалкие чувства тянут на полстраницы,
Я пишу: я зла, истерична, плоха, толста.
Ты ответишь мне. И все это сохранится.
Пронеслась, что лукавить. Действительно пронеслась.
Только что там могло пронестись? Ничего и только
На закате спускается в воду простая снасть.
И кричит пустельга. И сладко. И голос тонкий.

А кого я любила? Кричит пустельга. Олень,
Подставляет волку жилку на тонкой шее.

Я подумала: помидоры по сто рублей
Надо было покупать. Ну, куда дешевле.