Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

sorgenfrei

28

Мои подруги думают
В костюмах крепдешиновых,
Они врачи, лингвисты,
Математики.
А мне сегодня дома
Стиральная машина
Поставила финальный ультиматум.Collapse )
белый слет

69.655440, 173.550220

пока заметает ветер в реки излуку
пока мы нашли надёжное вроде место
пока мы лежим на снегу протянувши руку
давай например побалакаем о известном

россия наше отечество флаг в полоску
хей в родственниках у меня тот малый с аляски
он кстати умеет балакать по-эскимосски
по крайней мере рассказывать наши сказки

мы всё забыли он помнит что помнят камни
он помнит таянье снега оттенки меха
прикинь я уеду и буду американец
ведь им всё равно откуда ты блин приехал

россия наше отечество смерть неизбежна
ходил на соболя соболь в глаза смеялся
весна будет снежной и лето случится снежным
и то что будет голодно это ясно

с большой земли приходил один и сказал мне
что мы воюем с какой-то южной державой
что значит держава? страна атакуют замки
стреляют из луков врагов на палочках жарят

у них чернозём это значит земля искрится
засасывает семена выдаёт колосья
ещё говорят бывает жара за тридцать
они говорят что страшно и снега просят

ты помнишь такую книжку её когда-то
привёз круглоглазый варвар в тяжёлой шубе
что в нижнем мире жаркое значит гадко
да я не вру какие тут слушай шутки

а соболь ушёл и лось ушёл и куница
сестра родилась потом прожила маленько
она иногда приходит ночью и снится
такая мелкая только брови, коленки

но мы бы не прокормили была б невеста
тебе например а что ты мне кажешь зубы
ну да не тебе но дальше-то неизвестно
отдали б её и были б обоим шубы

уеду в конце концов изучу английский
в нём меньше согласных простейший язык без тонов
аляска близко там солнце заходит низко
всё как у нас я думаю всё же стоит

у этого круглоглазого было в книге
что главный чертит в огромной своей тетрадке
вот взял у соседа лишней муки черники
и будешь гореть гореть это верно сладко.

ещё они верят что если напишешь соболь
то будет соболь глаза его мясо шкурка
а если напишешь про шкурку ещё особо
дадут вдвойне чтоб справить большую куртку

и парку. в школе учили что парка это
не тёплое а бабы в какой-то греции,
но делают нитки в греции вечно лето
им этих ниток хватает чтобы согреться

а соболя не будет обратный отсчёт пошёл
колючий снег заметает нашу палатку
я вижу сестру с такими тугими щёчками
и с ручками в колбасных богатых складках

кому-то из нас наверное хватит щавеля
один из нас почти доживёт до лета
давай рассчитаем на пальцах кто возвращается
тому с аляски отдай мои амулеты
белый слет

фрейлехс

Что ты скажешь, брат, вы ждёте мессию,
Так у нас ведь есть телесней, мясистей,
Ведь у нас ведь есть, кто главная вода,
А вы ждёте все вино через воду.

Для чего же ждать вино обходными,
Нам-то проще, у негодных отнимем,
Как там Цезарь, говоришь, как там Лазарь,
Не умеешь впрямь ходить, значит, лазай!

Крест носил - найди другие занозы,
Не умеешь впрямь ходить, значит, ползай,
Раз весной вы не посеяли семя,
Значит, будешь голодать, знать, со всеми,

Сельский выбор - не простая водица,
Будешь знать ещё вперёд, с кем водиться,
С кем вставать вперёд окон с петухами,
Для кого произносить, с кем лехаим.

Спляшем фрейлехс на вощёном приступке,
Кто заходит к нам без слова, без стука,
Так у них, наверное, главное право,
Так у них, видать, очки без оправы.

На ограде мы сидим, машем пяткой,
Все вокруг уже танцуют вприсядку,
А у нас чума в глазах, в душах осень,
Мы б сказали - да об этом не спросят.

И кого Рахелька ночью любила,
Никому уже не скажешь - обидно,
Проще, братец, собирать чемоданы,
Раз почти что сутки времени дали.

А у нас, дружок, всё ясно, мясисто,
Девки плачут в темноте, прячут сиськи,
Если сиськи обмотать толстой ватой,
То из девок получаются сваты.

Дядька Борух продавал соль и перец,
Всё-то хвастался, что он, мол, имперец,
А теперь и он дрожит и икает,
Ищет родственников из вертухаев,

Моню Перчика забрали, невеста
Ждёт мессию, не найдёт себе места,
Плачь, малышка, собирай на могилу,
Лучше так, чем по дороге погибнуть.

По дороге, говорят, будет хуже,
А не хуже, так найдешь себе мужа,
Будет так же он болеть, ох, болячка,
Ты еврейка, так почти что полячка.

Мы останемся сидеть за стеною,
Будут мёрзнуть наши голые ноги,
Мы очки засунем в тёплый кармашек,
Будут чьи-нибудь грехи - станут наши.

Мы отмучаемся, даже отмолим,
Мы отмелем всё зерно - да для многих.
Если с кем-то там ходил Санчо Панса,
У него, конечно, правильный паспорт.

Поздно ждать, мол, кто сыграет на лире,
Поздно ждать вина - воды бы налили,
Погрузили бы в чумные вагоны -
Так того же ждать до нового года.

А до нового-то года мы сдохнем,
В тростники и в ковыли мы засохнем,
Стеблем станет каждый - толст или тонок,
Разве походя сорвёт нас потомок.

И прикусит голубую травинку,
И увидит нас на пасмурных снимках,
И смешает нас с дерьмом голубиным,
А пока люби, Рахелька, люби нас.

И пока мотают девочки груди,
Мы же любим все тебя, мы же люди,
За кладбищенской оградой местечка,
Где у суки председательской течка.

Где нас вешали на ясном закате,
Всех жидов, которых издавна хватит,
Как давно уже придумали боги:
У людей болит - еврею не больно.

Кто еврей, так он растит себе кожу,
Не скажу вам где, но сами же тоже,
Ах как папочка читал агаду нам,
Ты не думал до того - и не думай.

Девкам проще - им-то выбелить брови,
Да сказать, что не еврейки по крови,
Но с Рахелькой делать что, с нашей доней,
У неё младенец плачет в подоле.

А она едва умеет на идиш,
Ну, её куда везти, сам-то видишь,
Придушить её в широком подполе -
У неё младенец плачет в подоле.

Вот сидим мы на стене, машем пяткой,
Протираем щёки грязной заплаткой,
Ни Америк не видать, ни Европы,
Только нынче ковыли да окопы.

Как там Цезарь, говоришь, как там Лазарь,
Поглядишь на них единственным глазом,
Томным голубем споёшь, спрячешь груди,
Если муж твой был Рувим - будет Руди,

Мы вино-то в воду не превратим вам,
Да бывает ли напиток противней,
И никто не убивал ювелира,
И играет нам фальшивая лира.

Кто-то спляшет под петлёй, землю вспашет,
Кто-то вспомнит, что был Перчик, стал Пашей,
Кто-то девочку Рахельку помянет.
И закат потом взойдёт над полями.

Мы лежим с тобой за этой стеною,
Ты мне скажешь, мол, не ной - я не ною,
Как там дети говорят - dear sister,
Ихний рай-то и смешней, и мясистей.

Ойфн вег штейт а бойм, штэйт эр айнгебойгн...
белый слет

плохие рифмы

Не видел подругу где-то с десяток лет,
Написал ей: эй, подруга, ну, как дела?
Буду проездом, хотелось бы повидать.
Получил ответ:
вашей подруги нет,
извините, она сегодня как умерла.
И подпись: мать.

И нет, не любил, но была же тепла, жива,
Ежедневно стирала подошвы: работа-дом,
Жила-была-работала. Умерла.
Одинаковые слова,
Кружок театрального мастерства,
Когда-то рассвет над городским прудом,
Собачий лай.

Помочь? Остальные как? Написал и стер,
Помню, как звали, и сколько было сестер.
Жила-была, а больше не будет быть.
Аня, Люда (ее называли Лю).

И нет, не любил, чего там было любить.
Теперь люблю.
sorgenfrei

+34

Ходишь едва, почти до краев налитый
Потом и солнцем, устало ползешь к норе.
В узкой тени цветет золотая липа,
Шрамы загара горят на сухой коре,

Если сиеста не жанр, то предтеча жанра,
Липкое недеяние, статус кво,
Город накрыли волны сухого жара,
Будто бы жар - существо или вещество,

Нужно считаться с тем, что вокруг и возле,
Вот, мы считаемся: камень, бумага, но...
Это не воздух, так только назвали "воздух",
Это - вдохнешь снаружи, внутри темно,

Свет проникает в поры волос и кожи,
Каждый идущий - невымытое стекло,
Если идешь - нарушаешь. Хотя закон же
Ясно тебе говорит - поворот, наклон,

Полуприсед, филиал затяжного ада,
Если тебя сейчас протянуть сквозь свет,
То, что останется, в общем-то то, что надо
А остальное вода. Поворот, присед,

Вот из тебя вытапливает работу,
Дальше сложнее - вытапливает любовь,
Мглится, течёт, как течёт с президента ботокс,
Из негритянской музыки кровь рабов,

То, что осталось, шагает хмельно и липко,
Десятилетне, если уж округлить.
В узкой тени цветет золотая липа,
Падают лепестки, и штормит, и мглит,

Воздух и воду пьешь, как огонь и сажу,
Те, кто прошел сквозь это, пройдет опять.
Это, пожалуй, победа, а скажут, скажут,
Их было четверо. Тот, кому двадцать пять,

Тот, кому десять, и двое, которым меньше.
Семечки лузгая, действуют напролом.
Я не готов быть собой. Ведь я перемешан
С липой, асфальтом, движением и теплом.

Город стоит. Звонишь - через час приеду,
Более точно, прости, не могу сказать.
Даже обычный штопор - любимый недруг,
В пробке застрял - ни вперёд его, ни назад

Шаг промеряется точно, почти балетно.
То, что снаружи шепот, отсюда - гром
То, что шагает, хмельно и десятилетне,
Это ли не июньский оксюморон.

Теплую воду на мельницу слова "возраст"
Льешь, чтобы хоть немного себя долить.
Это безумие, ад, полиграф, не воздух,
Я не силён, растаял, не монолит,

Ясной луны вылезает калёный серпик.
Мы вчетвером врастаем в тугой асфальт.
Червень - июнь по-вашему. Скоро серпень,
Мы не помолвимся нынче, поскольку сват

Вплавлен в асфальт, прошло девятнадцать вёсен,
Он не готов на подвиги, стар и сед,
Месяц плывет наверх в девятнадцать вёсел,
Что же, рабы, наклон и полуприсед.

Вёсла врезаются в воду. Зари зачаток
Лезвием раскаленным припал к окну.
Камень и ножницы - вырезать, припечатать,
Или бумага - чтоб пот на лбу промокнуть.

Липа цветет, к безымянному листик лепит,
Тяжко вздохнув от прилипших к стволу ворон,
Липа венчает седых и десятилетних
Это ли не июньский оксюморон?
  • Current Music
    Die Ärzte - Zu heiss
белый слет

Александровский реквием

Заставлять себя вспоминать каждый жест и слово
Это даже страшней, чем себя вспоминать былого,
Потому что даже плачущий неглиже ты -
Это все равно сочетание слов и жестов.
Это шаг от себя к себе, но к тому, иному,
Не простившему, не свершившему, то есть снова
Проживающему, прожевывая, скривившись,
То, что все мы прошли, но - все - из чего не вышли.

Возвращаясь к тому, зачем, я пишу (зачем, ну?)
Мы встречались в метро горячей порой вечерней
Чтобы встречать новый год в компании в Подмосковье,
Чтоб потом поутру болезнью страдать морскою.
(Новый год - это тоже, кстати, - тогда случайный -
Получается жест безвыходный изначально,
Это то, что всегда годится для мемуара,
А для жизни - смотрю я из опыта - слишком мало).

Было сыро и сухо - представьте, одновременно,
Пах гвоздикой и имбирем тот стаканчик мерный,
Где мешали пропорции специй смешные те мы
Чтоб столкнуться потом рукавами над закоптелым
Трехлитровым чаном. Чтоб взглядом столкнуться, чтобы
Нам мешало расстаться это живое что-то,
Что потом - я, уже в конец залезая, знаю,
Стало, расставаясь, теми слезами, нами,

То есть мной. А с тобой я пока не хочу считаться,
Что считаться с тем, кто сам захотел расстаться,
Нет, не то чтобы захотел, но, поверь, на сей день
Понимается так, и вот даже почти не сердит.
Что добавить еще? На стенке тень каравеллы,
На промокших страницах "Снежная королева",
И, наверно, вмешались вражеские агенты,
Но листки тогда загорелись на строчках Герды.

Будто всё карнавал, пожар, мистерия масок,
Этот дымный сладкий глинтвейн, бутерброды с маслом,
И - пожалуйста, Джонни, монтаж - на Бульварном осень,
Отцветают каштаны. В Лосинке плодятся лоси.
Ты меняешь квартиру, даешь мне ключи и чаю.
На брелок их цепляю вместе с теми ключами,
Где хранятся мои. И смеюсь высоко и сипло.
(И опять некрасиво для жизни, для нас - красиво).

Я не смею продолжить, в себе убивая гордо,
Славных три этих года, мои и твои три года,
Мы не слишком известны и почту нашу не вскроют
Археологи в жажде прежних найти героев,
Но, меня откопав когда-то перед вечерей,
Кто-то встретит в безумной ухмылке застывший череп.
И записку: "Купи с утра помидоры-черри
Апельсиновый сок. Я люблю тебя". И зачем мне

Вспоминать то, что было. И глупо и некрасиво
Если бы я Бога когда-то о чем просила,
То просила бы (он же, правда, хороший парень),
Переделать мне взгляд, а потом перестроить память,
Где никто не приезжал на пятьсот-веселом,
Не срывал струну, не читал по утрам Басё мне,
Где ни разу рубля не просил предрассветный бомжик,
Где и мы ни разу не встретились, Боже, Боже,

Что и вспомнить кроме тех странных и ярких вспышек,
не похожих на то, что людям встречалось свыше,
Не похожих на то, что читано в недрах книжек,
Бог ведет меня выше по возрасту, в целом - ниже.
Говорю себе о другом, что, пожалуй, ране
Не казалось ни глупым счастьем, ни солью в ране
Просто чем-то таким, что помимо Адама с Евой
Нам читало в ночи эту Снежную Королеву,

Вот, смотри, три вокзала, Москва, пожилой карманник
Я Дубровский, пожалуйста, холоднокровней, Маня,
Только я не Маня, а ты не Дубровский вовсе,
Джонни, сделай монтаж, на Бульварном случилась осень,
Я иду, я имен наших общих последний донор,
За плевком кофейным опять захожу в Макдональдс
И глотаю за полтинник горячий привкус
Золотого времени, шеи, руки, загривка с

Парфюмерной нотой последнего расставанья.
Я верну ключи, растянусь на чужом диване,
Если я умру - а ведь это случится точно
Попрошу у Бога вспомнить нас всех до точки,
До последнего слова и жеста, чтоб было стыдно,
Было жарко и было сладко в большой пустыне,
На Хароньем пароме, верблюжьей спине, остатке,
Где мы встретимся - невлюбленные перестарки.

Я не знаю, как рассказать о тебе, но спросят.
На Бульварном каштановой дымкой ложится осень.
На троллейбусных проводах синеву качает,
Пахнет дымным глинтвейном в большом трехлитровом чане.
Снип-снап-снурре в конце концов. Пурре и базелюрре.
Перед новым годом звезд первозданный люрекс,
Млечный путь серебристый на Чистых Прудах монеткой.
Это слишком красиво для жизни, но нам вполне так.

Нам - вполне, но ведь я, в конец залезая, знаю,
Ничего не случится прекрасного после с нами,
То есть Бог (он же правда, послушай, хороший парень),
Потерял нас, когда мы вместе с тобою спали,
Я на койке, ты на полу, ладонь на ладони,
Вот залаял пес, проснувшийся в том же доме,
Вот соседи вернулись заполночь. Вот сказала
Голубая ночь молитву о Трех Вокзалах,

О рассветном бомже, монтаже, неглиже, о числах.
И о том, что будет уже, еще не случившись.
  • Current Mood
    worried worried
белый слет

Snapshot

Накрыло летом. Накрыло так, что не встать,
Вот этим холодным летом, белесым, робким,
Не можешь уснуть, попробуй считать до ста
Потом до тысячи. Солнца татуировки

Отмечены на руках - вот часы, кольцо
Вот синие пятна от велосипедных гонок,
Вот рыжие отблески падают на лицо,
И вот этот город, такой незнакомый город.

И он не один, и ты его "не один",
Горячая кровь в сумбуре дорожных знаков,
Войди в эту площадь, нет, нет, не зайди - войди,
И вечер тебе покажет свою изнанку.

Изнанку домов, газонов, людей и птиц
Тупых голубей и желтых синиц крикливых
Но главное - не останавливаться, идти
И будет все, чего ждешь, просто так believe me.

Поверь мне не потому, что я все могу
И не потому, что сам ты такой прекрасный,
Но просто мост разрывает свою дугу
И завтра будет ветрено, солнце красно.

Я буду твоим одним - кто ведет, пойми,
Сквозь эту изнанку, в серебряном гулком гаме
И если ты хочешь запеть, то всегда пой "ми",
Единственный синий звук в разноцветной гамме.

Я знаю глумливый шум, городской койне,
Я знаю, кто ходит здесь, как общаться с ними.
и гость, если он приходит сейчас ко мне
Наверное пахнет шиповником и жасмином

Он сам шиповник - этот неяркий гость
Он хочет на завтрак йогурт, на ужин ростбиф.
И я лепестков собираю скупую горсть
И руки пахнут так сладко и очень просто.

пора прекращать не хочется прекращать
войди во площадь и не выходи за кадр
татуировка синяя как печать
изнанка города красная от заката

гранит собирается в катышки он простыл
и в небе внутри отчаянно дышит полдень
и завтра, я знаю точно, сведут мосты
я знаю, что я люблю. и что ты шиповник

___

Накрыло летом. Накрыло так, что не встать,
Но ты встаешь, выходишь на перекресток.
Считай кусты шиповника. После ста
Ладони пахнут сладко. И очень просто.
  • Current Music
    Юрий Лорес - Пять веков картине