Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Тутта Карлсон

вездеходы

Мы лепили пузыри
Из воды и глице-и..
В этом слове "р", а значит
Не могу сказать иначе,
Я его забыла.
Из воды - и мыла!

Я дышала так легко,
Как в какао с молоком,
Чтобы радуга случилась,
Чтобы что-то приключилось,
Но не удавалось,
Но - не выдувалось.

Не люблю "не выдувается",
Когда мне не удавается!

Мама мне сказала: "Стоп.
Ну, не получилось в лоб.
Значит, в этой порции,
Напутали пропорции.
Значит, глицисложного
Взять поменьше можно нам,
То есть где-то треть,
Чтобы полететь".

Я почти что не мешала,
Пока мама смесь мешала,
Чтобы нас порадовать.
Чтоб случилась радуга.
Я добавила немножко
Мела с южного окошка.
Сказки света лунного.
И вдобавок плюнула.

Чтоб уж точно выдулось
То, что ночью виделось!

Мама утром принесла
Миску синего стекла,
Где внутри тот самый гли,
Мыло, то, что мы смогли
Так смешать, чтоб радуга
Появилась рядом. И

мы лепили пузыри
Из того, что изнутри,
Из какао с молоком,
Из коробочки с жуком
Из того, что получалось
Из того, что приключалось.
И оно летело
Так, как я хотела!
Тутта Карлсон

read more

Мы ходили по пляжу,
Немножко молчали
И немножко кричали,
Чтоб слышало эхо.
Мы на мокром песке
Все следы отмечали,
В каждом следе
Доехал! Доехал! Доехал!

Мы ходили по пляжу
И видели чаек:
Принесите-мне-чаек
И необычаек.
И инструкторы нам
Безнадёжно ворчали
Но мы видели чаек,
Морчаек, молчаек.

У меня был купальник
Отличной расцветки,
Чтобы стать, будто этот закат
Или ветка,
Быть в прибойном песке
Или крышечной стали,
Чтоб меня не поймали
И не посчитали,

А потом мы считали
Наборы ступенек,
И родители стали
Цвета ветра и денег,
Тёмно-карих монет,
Светло-серых соседей
В каждом вздохе:
Уедем! Уедем! Уедем!

Чтобы снова летать
Бесконечной подёнкой
И купальник они
Выбирали с издёвкой.
Но пока я следы
На песке отмечаю,
Я почти среди тех
Ковыляющих чаек.

Самолёт не взлетит -
Я не зря себя мучаю,
Набрала себе ракушек целую кучу.
Я брала их специально
С песком и стекляшкой
Чтоб взлетать было тяжче,
Внутри было слаще.

Вот пилот подойдёт,
Седовласый и строгий -
Я уверен, что вам будет сложно в дороге.
Вас не пустит граница,
Вам нужно спуститься.
Подберите нас,
Лёгкие чаячьи птицы,
Я хочу здесь остаться,
Расти и раститься,
Я хочу прямо здесь навсегда очутиться.

Там метро наполняет
Желудочки станций,
Там любой, кто стал старше,
Становится старцем,
Я уже проучилась,
Пять лет - будто валиком,
И меня проучить
Здесь способен едва ли кто.

И родители - будто им что-то не дали тут
Выгребают песок из промокших сандаликов.

И идут по тропической маленькой улице.
И ещё - не смотрю я! - немножко целуются.
nu

про ромашки

Ю., чтобы у него больше не болела голова

Ты сегодня
Уснёшь на спине
Потому что среда,
Где есть пруд тепловодный
Большая земная вода,

Где ни плавать,
Ни плакать,
Ни думать о скорой войне,
А смотреть в камыши
И спокойно
Лежать на спине.

Там широкие лилии
Будто бы
В тёплых носках
Отражают закат
В белокрылых своих
Лепестках,

Там приходят коровы
И строго
Мычат на луну,
Выпивая из неба
Горячую голубизну.

Ты не будешь стонать,
Ты не будешь
Шептать горячо.
Небольшая волна
Поцелует
Худое плечо

Голубая волна
Пропоёт
Свой негромкий отбой,
И степенно она
Передумает
Быть голубой.

А с утра прекратится
Дурацкая
Боль в голове.
Белокрылая птица
Затихнет
В высокой траве.

И поверят
Ковыль, и ромашка -
Мечта не война -
Что когда-то
(Однажды)
Ты выучишь их имена.

Пусть у волка болит
(Лучше - ни у кого -
Никогда)
Пусть из каменных плит
Поднимается сладко
Вода.

Месяц лепит на небо
Печать,
И коровьи бока
Бесконечно молчат
На забытых своих
Языках.

_____

Ты проснулся и сел
Потому что
Случился четверг.
Лунный маленький серп
Раздробился,
Как каменный век.

Если будет четверг,
Нам не страшно
Представить итог.
Тянут лилии вверх
Белокрылый
Лохматый цветок.

Мы, ковыль и ромашка,
Надеемся -
вдруг не война -
Ты когда-то (однажды)
Придумаешь нам
Имена.
Тутта Карлсон

велосипед

Я жил прекрасно,
Я жил, звеня,
Я жил без забот и бед
До этого дня,
Когда у меня
Сломался велосипед.

Я мог друзьям
Привезти еды,
Спасти девчонку с моста
Укрыть от беды,
Достать до звезды,
Читать поперёк листа.

Я знал все буквы
От а до я,
И, кстати, от я до а,
Быстрей, чем змея,
И цепче репья,
Я мог обогнать дома.

На нём был тормоз,
И был звонок,
И мышка возле руля.
Не чувствуя ног,
Шагал за порог,
Горячий, словно земля.

Он синий был
Серебристый был,
Весёлый и тёплый был.
Закончилась сказка
И стала быль,
Учебниковая пыль.

Я стал тяжелей
На тысячу тонн,
Я медленнее ужа.
Вступаю в вагон -
И дрожит вагон,
Автобус ползёт, дрожа.

Трамвай подгибает
Дуги колёс,
Не светится светофор.
Я толст и белёс,
Я мокрый от слёз,
Ну, просто стыд и позор.

Меня обгоняет
Любой зверёк,
Меня обгоняет дом.
И строчки,
Которые поперёк,
Лежат теперь грустно вдоль.

Усатый дядька
Сказал, грубя,
Обедом из-под усов,
Что это судьба,
Что дело труба,
И запер дверь на засов.

А высунувшись,
Ответил: "Фигня.
Починим его слегка."
Но целых три дня
Мне жить без коня,
Без тормоза и звонка.

Девчонка, держись,
Тяни паруса -
Качай мой мир на весу.
Прожить бы мне
Семьдесят два часа -
Я снова вас всех спасу!
белый слет

фрейлехс

Что ты скажешь, брат, вы ждёте мессию,
Так у нас ведь есть телесней, мясистей,
Ведь у нас ведь есть, кто главная вода,
А вы ждёте все вино через воду.

Для чего же ждать вино обходными,
Нам-то проще, у негодных отнимем,
Как там Цезарь, говоришь, как там Лазарь,
Не умеешь впрямь ходить, значит, лазай!

Крест носил - найди другие занозы,
Не умеешь впрямь ходить, значит, ползай,
Раз весной вы не посеяли семя,
Значит, будешь голодать, знать, со всеми,

Сельский выбор - не простая водица,
Будешь знать ещё вперёд, с кем водиться,
С кем вставать вперёд окон с петухами,
Для кого произносить, с кем лехаим.

Спляшем фрейлехс на вощёном приступке,
Кто заходит к нам без слова, без стука,
Так у них, наверное, главное право,
Так у них, видать, очки без оправы.

На ограде мы сидим, машем пяткой,
Все вокруг уже танцуют вприсядку,
А у нас чума в глазах, в душах осень,
Мы б сказали - да об этом не спросят.

И кого Рахелька ночью любила,
Никому уже не скажешь - обидно,
Проще, братец, собирать чемоданы,
Раз почти что сутки времени дали.

А у нас, дружок, всё ясно, мясисто,
Девки плачут в темноте, прячут сиськи,
Если сиськи обмотать толстой ватой,
То из девок получаются сваты.

Дядька Борух продавал соль и перец,
Всё-то хвастался, что он, мол, имперец,
А теперь и он дрожит и икает,
Ищет родственников из вертухаев,

Моню Перчика забрали, невеста
Ждёт мессию, не найдёт себе места,
Плачь, малышка, собирай на могилу,
Лучше так, чем по дороге погибнуть.

По дороге, говорят, будет хуже,
А не хуже, так найдешь себе мужа,
Будет так же он болеть, ох, болячка,
Ты еврейка, так почти что полячка.

Мы останемся сидеть за стеною,
Будут мёрзнуть наши голые ноги,
Мы очки засунем в тёплый кармашек,
Будут чьи-нибудь грехи - станут наши.

Мы отмучаемся, даже отмолим,
Мы отмелем всё зерно - да для многих.
Если с кем-то там ходил Санчо Панса,
У него, конечно, правильный паспорт.

Поздно ждать, мол, кто сыграет на лире,
Поздно ждать вина - воды бы налили,
Погрузили бы в чумные вагоны -
Так того же ждать до нового года.

А до нового-то года мы сдохнем,
В тростники и в ковыли мы засохнем,
Стеблем станет каждый - толст или тонок,
Разве походя сорвёт нас потомок.

И прикусит голубую травинку,
И увидит нас на пасмурных снимках,
И смешает нас с дерьмом голубиным,
А пока люби, Рахелька, люби нас.

И пока мотают девочки груди,
Мы же любим все тебя, мы же люди,
За кладбищенской оградой местечка,
Где у суки председательской течка.

Где нас вешали на ясном закате,
Всех жидов, которых издавна хватит,
Как давно уже придумали боги:
У людей болит - еврею не больно.

Кто еврей, так он растит себе кожу,
Не скажу вам где, но сами же тоже,
Ах как папочка читал агаду нам,
Ты не думал до того - и не думай.

Девкам проще - им-то выбелить брови,
Да сказать, что не еврейки по крови,
Но с Рахелькой делать что, с нашей доней,
У неё младенец плачет в подоле.

А она едва умеет на идиш,
Ну, её куда везти, сам-то видишь,
Придушить её в широком подполе -
У неё младенец плачет в подоле.

Вот сидим мы на стене, машем пяткой,
Протираем щёки грязной заплаткой,
Ни Америк не видать, ни Европы,
Только нынче ковыли да окопы.

Как там Цезарь, говоришь, как там Лазарь,
Поглядишь на них единственным глазом,
Томным голубем споёшь, спрячешь груди,
Если муж твой был Рувим - будет Руди,

Мы вино-то в воду не превратим вам,
Да бывает ли напиток противней,
И никто не убивал ювелира,
И играет нам фальшивая лира.

Кто-то спляшет под петлёй, землю вспашет,
Кто-то вспомнит, что был Перчик, стал Пашей,
Кто-то девочку Рахельку помянет.
И закат потом взойдёт над полями.

Мы лежим с тобой за этой стеною,
Ты мне скажешь, мол, не ной - я не ною,
Как там дети говорят - dear sister,
Ихний рай-то и смешней, и мясистей.

Ойфн вег штейт а бойм, штэйт эр айнгебойгн...
белый слет

...

Вчера умерла моя бабушка, Блюма Исааковна Перльштейн (21.12.1912-24.01.2012)
Сегодня Александр Николаевич Житинский maccolit (19.01.1941-25.01.2012)

Ребята, может, хватит на этот год?
из калмыкии

детское

Не признаться не могу, а признаться тяжко,
Я б себе зашила рот, если бы смогла.
Я украла у тебя маленькое счастье
Самый крохотный флакон синего стекла.

Это счастье у тебя пряталось на полке
Покрывалось чешуей пыли и обид,
Ты его когда-то взял, доверху наполнил,
Надписал и позабыл - шкаф и так набит.

Я наткнулась на него, встав на табуретку,
Шаря в темной тишине в поисках сластей,
А оно блеснуло мне сказочно и редко,
Отразилось в потолке, брызнуло от стен,

И забилось под рукой, ласково запело -
Вот и не смогла уйти, не смогла не взять,
Там под самым колпачком голубая пена,
И такая синева - рассказать нельзя.

У тебя таких чудес - воз и два вагона,
Свежих счастий всех цветов закрома полны,
У тебя в окне живет майский птичий гомон,
У тебя в комоде есть плеск морской волны,

У тебя растут цветы и смеются дети,
У тебя так хорошо спорятся дела,
У тебя, наверно, есть всё, что есть на свете -
Ну, подумаешь, флакон синего стекла.

Самый крохотный, поверь, самый завалящий,
Может, там и вовсе чушь, талая вода.
Ты бы вовсе не полез в этот долгий ящик,
Ты б не вспомнил про него вовсе никогда.

Но сегодня ты с утра пел, готовил бигос,
Ты был весел, мир был мил, крепок был союз,
Но морщинка на щеке - та, что я влюбилась,
Превратилась в тонкий шрам, в тот, что я боюсь.

Ты поцеловал меня: приходи почаще,
Как всегда, на букве "о" губы округлив.
Я украла у тебя маленькое счастье,
И открыла за дверьми, вызывая лифт.

И такой открылся мир нежный и безумный,
И сирень, жасмин, весна, мед и пастила,
И такой прозрачный свет, что заныли зубы,
Этот крохотный секрет синего стекла.

Ты б не вспомнил про него, никогда не вспомнил,
Ты таких еще сто штук можешь сохранить.
Ты любой сосуд готов радостью наполнить,
Ты заставишь петь струной паутины нить,

Ты б не вспомнил про него средь других флаконов,
Золотится на заре фонарей слюда.

Смотрит грустно на меня профиль заоконный,
Верно, больше мне нельзя приходить сюда.

Все вокруг меня поет, будто птицы в чаще
Все внутри меня грустит не пойми о чем.
Я сжимаю в кулаке краденое счастье,
Слезы капают в него тоненьким ручьем.
  • Current Music
    Булат Окуджава- Сумерки природы